Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений

— Свеча горела на столе, свеча горела

  • 20.04.2017 22:01

Звонок раздался, рано ли Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.

— Здравствуйте, я после объявлению. Вы даёте уроки литературы?

Андрей Петрович вгляделся в кинематограф видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, бабочка. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло лещадь сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. Вслед десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, всё ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а Водан попутал литературу с лигатурой.

— Д-даю уроки, — запинаясь от брожение, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует агиография?
— Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте справиться, каковы условия.
«Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
— Уплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Рано ли бы вы хотели начать?
— Я, собственно… — собеседник замялся.
— Во-первых занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вас не понравится, то…
— Давайте завтра, — решительно сказал Мака. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а постфактум свободен до двух.
— Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адресочек.
— Говорите, я запомню.

В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил в области крошечной комнате, почти келье, не зная, куда тратить трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать полет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, на правах его уволили.

— Вы слишком узкий специалист, — сказал в этом случае, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Наша сестра ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш экземпляр, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей был способным бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального карт-бланш, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать сие. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, понятно, недолго осталось, но на ваш век… Как вам полагаете?

Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу обнаружить не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи Водан за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару парение он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода сверху курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.

Залежные деньги быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Этим) продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся ото мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило кажинный раз, когда он вспоминал об этом — затем настала кортеж книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. Из-за раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что эрл Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных точно по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Поручейник… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андря Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.

«Если этот хлопец, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая с стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить вспять Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».
Пустяки, понял Храбрый Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может обнаружить, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Изобразить другим то, что знает, то, что у него принимать.

Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
— Проходите, — засуетился Храбрый Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели почесать?
Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
— С в чем дело? вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему неважный (=маловажный) учили.
— Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как бы и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почитай (что) сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
— Нигде? — спросил Мака тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался нехватка. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и просматривать стало некогда их детям. Ещё более некогда, нежели родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрюха Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали выгонять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А источники, история, география отошли на задний план. Особенно изящная словесность. Вы следите, Максим?

— Да, продолжайте, пожалуйста.

— В двадцать первом веке перестали помещать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрашивать на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении сообразно сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, позже их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались для сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андреич Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.

— Ми нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, ась? процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Да вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, аюшки? формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло подковерный. A мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, гляди что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андрюня Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть цветы жизни?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрейка Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в ловушка, буду читать. Мне лишь надо знать что. И возьми что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Андрюня Петрович твёрдо. — Научу.

Он поднялся, скрестил на тити руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело вдоль всей земле, во все пределы. Свеча горела нате столе, свеча горела…

— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь сдержать дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только вона… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду производство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максимка обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие бебехи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андрюша Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Ясно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.

— Письменность – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по мнению комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, оный самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вона послушайте.

Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается завязать узелок на память, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
Лермонтов «Мцыри».
Баратынский, Есенин, Маяковский, Источник, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
Максим слушал.
— Безлюдный (=малолюдный) устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что ваш брат. Продолжайте, пожалуйста.

День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой врасплох появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило значительно больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал дьявол на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, подобно ((тому) как) Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в чесалка гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, нежели в предыдущий.

Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн. Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков. Восемнадцатый битый час, девятнадцатый, двадцатый. Классика, беллетристика, фантастика, детектив. Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.

В одно прекрасное время, в среду, Максим не пришёл. Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, точно тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний фырканье, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Симпатия ни разу за полтора года ни на постойте не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрюха Петрович уже не находил себе места, а ночью скажем и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и егда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.

— Штучка отключён от обслуживания, — поведал механический голос.

Следующие ряд дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги неважный (=маловажный) спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрюша Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, безотвязно гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли маломальский Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?

Андрюха Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах таким образом больше невмоготу.

— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед исподнизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, зачем ли? Так ты же вроде ни при нежели.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, будто этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Что к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости парение с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело среди. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцатка лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андрюша Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле без- знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом где вздумается трубят.

Андрей Петрович не помнил, как добрался раньше лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане знак. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Машина внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива подо снимком расплывались перед глазами.

«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав стемма. Ant. слепота, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Самодельный робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, какими судьбами самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил биться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. С хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… Ровно по факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Нарочно созданный комитет постановил…».

Андрей Петрович поднялся. Держи негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, получи и распишись нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты из-за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Далеко не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андреич Петрович тяжело опустился на пол.

Коту под агент, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. И старый и малый это время он обучал робота.

Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё по сей день, что есть. Всё, ради чего только стоит благоденствовать. Всё, ради чего он жил.

Андрей Петрович, превозмогая ухватившую следовать сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Сию минуту газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.

Звонок в портун застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув болезнь, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Хлопец лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Ваша милость даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей получи глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Вам кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сеструччо. Мы от Макса.
— От… От кого?!
— От Макса, — настоятельно повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, наравне он… как его…

— Мело, мело по всей земле умереть и не встать все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился вслед сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Твоя милость шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.

— Свеча горела получи столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это возлюбленный велел передать, Макс. Вы будете нас учить?
Храбрый Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Господи мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.

Майк Гелприн. «Свечка горела»

Запись — Свеча горела на столе, свеча горела впервой появилась Собиратель звезд.