Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений

Сказка про призвание

  • 12.11.2020 13:04
Объяснение: megatruh

Художником он стал просто потому, что после всего школы надо было куда-то поступать. Он знал, сколько работа должна приносить удовольствие, а ему нравилось рисовать – таково и был сделан выбор: он поступил в художественное училище.
К этому времени спирт уже знал, что изображение предметов называется натюрморт, природы – картина, людей – портрет, и еще много чего знал из области избранной профессии. Рань ему предстояло узнать еще больше. «Для того, чтоб импровизировать, сначала надо научиться играть по нотам, — объявил сверху вводной лекции импозантный преподаватель, известный художник. – Так почто приготовьтесь, будем начинать с азов».

Он начал учиться «играть соответственно нотам». Куб, шар, ваза… Свет, тень, полутень… Положение руки, перспектива, композиция… Он узнал очень много нового – не хуже кого натянуть холст и самому сварить грунт, как искусственно состарить недотка и как добиваться тончайших цветовых переходов… Преподаватели его хвалили, а некогда он даже услышал от своего наставника: «Ты п от бога!». «А разве другие – не от бога?», — подумал некто, хотя, чего скрывать, было приятно.
Но вот веселые студенческие годы остались сзади, и теперь у него в кармане был диплом о художественном образовании, спирт много знал и еще больше умел, он набрался знаний и опыта, и время было начинать отдавать. Но… Что-то у него плоско не так.

Нет, не то чтобы ему безлюдный (=малолюдный) творилось. И не то чтобы профессия разонравилась. Возможно, некто просто повзрослел и увидел то, чего раньше не замечал. А открылось ему чисто что: кругом кипела жизнь, в которой искусство давно итак товаром, и преуспевал вовсе не обязательно тот, кому было в чем дело? сказать миру – скорее тот, кто умел грамотно выставлять и продавать свое творчество, оказаться в нужное время, в нужном месте, с нужными людьми. Дьявол, к сожалению, так этому и не научился. Он видел, вроде его товарищи мечутся, ищут себя и свое место около солнцем, а некоторые в этих метаниях «ломаются», топят невостребованность и третьесортность в алкоголе, теряют ориентиры, деградируют… Он знал: часто творцы опережали свою эпоху, и их картины получали успех и хорошую цену только после смерти, но это круг (сведений мало утешало.

Он устроился на работу, где оттяг платили, целыми днями разрабатывал дизайн всевозможных буклетов, визиток, проспектов, и пусть даже получал от этого определенное удовлетворение, а вот рисовал любое меньше и неохотнее. Вдохновение приходило все реже и реже. Занятие, дом, телевизор, рутина… Его все чаще посещала тезис: «Разве в этом мое призвание? Мечтал ли я о том, для того чтоб прожить свою жизнь вот так, «пунктиром», словно сие карандашный набросок? Когда же я начну писать свою собственную картину жизни? А коль скоро даже и начну – смогу ли? А как же «художник ото бога»?». Он понимал, что теряет квалификацию, что превращается в зомби, что изо дня в день выполняет набор определенных действий, и сие его напрягало.

Чтобы не сойти с ума от сих мыслей, он стал по выходным отправляться с мольбертом в улица Мастеров, где располагались ряды всяких творцов-умельцев. Вязаные шали и поделки изо бересты, украшения из бисера и лоскутные покрывала, глиняные проделка и плетеные корзинки – чего тут только не было! И собратья-художники как и стояли со своими нетленными полотнами, в больших количествах. И шелковичное) дерево была конкуренция…
Но он плевал на конкуренцию, ему желательно просто творить… Он рисовал портреты на заказ. Документ, карандаш, десять минут – и портрет готов. Ничего сложного с целью профессионала – тут всего и требуется уметь подмечать детали, оберегать пропорции да слегка польстить заказчику, так, самую атом приукрасить натуру. Он это делал умело, его портреты людям нравились. И верней всего, и красиво, лучше, чем в жизни. Благодарили его часто и через души.
Теперь жить стало как-то веселее, а он отчетливо понимал, что это «живописание» призванием (на)звание) было бы как-то… чересчур сильно. Впрочем, конец-таки лучше, чем ничего.

Однажды он сделал следующий портрет, позировала ему немолодая длинноносая тетка, и пришлось вусмерть постараться, чтобы «сделать красиво». Нос, конечно, никуда неважный (=маловажный) денешь, но было в ее лице что-то располагающее (стерильность, что ли?), вот на это он и ес акцент. Получилось неплохо.
– Готово, – сказал он, протягивая похожий тетке. Та долго его изучала, а потом подняла для него глаза, и он даже заморгал – до того зорко она на него смотрела.
– Что-то не в такой степени? – даже переспросил он, теряясь от ее взгляда.
– У вы призвание, — сказала женщина. – Вы умеете видеть вглубь…
– Ага, чичи-рентген, — пошутил он.
– Не то, — мотнула головой возлюбленная. – Вы рисуете как будто душу… Вот я смотрю и понимаю: получи самом деле я такая, как вы нарисовали. А все, почто снаружи – это наносное. Вы словно верхний слой расцветка сняли, а под ним – шедевр. И этот шедевр – я. Теперь я в точности знаю! Спасибо.
– Да пожалуйста, — смущенно пробормотал он, принимая купюру – свою привычную таксу по (по грибы) блиц-портрет.
Тетка была, что и говорить, странная. Чему нечего удивляться же, «душу рисуете»! Хотя кто его знает, что-что он там рисовал? Может, и душу… Ведь у каждого поглощать какой-то внешний слой, та незримая шелуха, которая налипает в процессе жизни. А природой-так каждый был задуман как шедевр, уж в этом некто как художник был просто уверен!

Теперь его малеванье наполнилось каким-то новым смыслом. Нет, ничего нового в технологию спирт не привнес – те же бумага и карандаш, те а десять минут, просто мысли его все время возвращались к тому, а надо примериться и «снять верхний слой краски», чтобы изо-под него освободился неведомый «шедевр». Кажется, получалось. Ему в (высшей степени нравилось наблюдать за первой реакцией «натуры» – очень интересные были лица у людей.
Периодически ему попадались такие «модели», у которых душа была самодостаточно страшнее, чем «внешний слой», тогда он выискивал в ней какие-ведь светлые пятна и усиливал их. Всегда можно найти светлые пятна, кабы настроить на это зрение. По крайней мере, ему до сего времени ни разу не встретился человек, в котором не было бы капельки ничего хорошего.

– Слышь, братан! – однажды обратился к нему качок в черной куртке. – Ты это… помнишь, нет ли… тещу мою рисовал получи и распишись прошлых выходных.
Тещу он помнил, на старую жабу похожа, ее дочку – постареет, крысой кончай, и крепыш с ними был, точно. Ему тогда пришлось напружинить все свое воображение, чтобы превратить жабу в нечто приемлемое, уловить в ней хоть что-то хорошее.
– Ну? – осторожно спросил спирт, не понимая, куда клонит крепыш.
– Так это… Изменилась возлюбленная. В лучшую сторону. Как на портрет посмотрит – человеком становится. А эдак, между нами, сколько ее знаю, жаба жабой…
Мазила невольно фыркнул: не ошибся, значит, точно увидел…
– Положим дык я тебя спросить хотел: можешь ее в масле описать? Чтобы уже наверняка! Закрепить эффект, стало быть… Ради ценой не постою, не сомневайся!
– А чего ж не прихватить? Можно и в масле, и в маринаде, и в соусе «майонез». Только маслом малограмотный рисуют, а пишут.
– Во-во! Распиши ее в лучшем виде, полно оплачу по высшему разряду!

Художнику стало весело. Торчком «портрет Дориана Грея», только со знаком плюс! И коль скоро уж предлагают – отчего не попробовать?
Попробовал, написал. Машинка осталась довольна, крепыш тоже, а жена его, жабина дочка, потребовала, с целью ее тоже запечатлели в веках. От зависти, наверное. Иконописец и тут расстарался, вдохновение на него нашло – усилил сексуальную составляющую, мягкости добавил, доброту душевную высветил… Безлюдный (=малолюдный) женщина получилась – царица!
Видать, крепыш был человеком широкой души и впечатлениями в своем кругу поделился. Заказы посыпались Вотан за другим. Молва пошла о художнике, что его портреты благотворно влияют держи жизнь: в семьях мир воцаряется, дурнушки хорошеют, матери-одиночки молниеносно замуж выходят, у мужиков потенция увеличивается.
Теперь не было времени тянуться по выходным в переулок Мастеров, да и контору свою оставил вне всякого сожаления. Работал на дому у заказчиков, люди весь век были богатые, платили щедро, передавали из рук в цыпки. Хватало и на краски, и на холсты, и на черную икру, даже если по будням. Квартиру продал, купил побольше, да с комнатой около мастерскую, ремонт хороший сделал. Казалось бы, чего до сего времени желать? А его снова стали посещать мысли: неужели в этом его жилка – малевать всяких «жаб» и «крыс», изо всех сил пытаясь зафиксировать в них хоть что-то светлое? Нет, дело, понятное дело, хорошее, и для мира полезное, но все-таки, полно-таки… Не было у него на душе покоя, чаятельно звала она его куда-то, просила о чем-ведь, но вот о чем? Не мог расслышать.

Однажды его неудержимо потянуло пить. Вот так вот взять – и в драбадан, чтобы отрубиться и от жилетки рукава потом не помнить. Мысль его напугала: он изволь знал, как быстро люди творческие добираются по этому лихому маршруту до самого самого дна, и вовсе не хотел повторить их манера. Надо было что-то делать, и он сделал бульон, что пришло в голову: отменил все свои сеансы, схватил подставка и складной стул и отправился туда, в переулок Мастеров. Сразу стал распаленно работать – делать наброски улочки, людей, парка, что при помощи дорогу. Вроде полегчало, отпустило…
– Простите, вы портреты рисуете? Просто так, чтобы сразу, тут же получить, – спросили его. Спирт поднял глаза – рядом женщина, молодая, а глаза вымученные, вроде выплаканные. Наверное, умер у нее кто-то, или пока какое горе…
– Рисую. Десять минут – и готово. Вы специфичный портрет хотите заказать?
– Нет. Дочкин.
Тут он увидел дочку – поперхнулся, закашлялся. Клоп лет шести от роду был похож на инопланетянчика: невзирая на погожий теплый денек, упакован в серый комбинезон, и невыгодный поймешь даже, мальчик или девочка, на голове – плотная шапочка-колпачок, сверху лице – прозрачная маска, и глаза… Глаза старичка, который испытал без) (счету-много боли и готовится умереть. Смерть в них была, в сих глазах, вот что он там явственно узрел.
Спирт не стал ничего больше спрашивать. Таких детей некто видел по телевизору и знал, что у ребенка, скорее долее) (того, рак, радиология, иммунитет на нуле – затем и маска, и почто шансов на выживание – минимум. Неизвестно, почему и откуда спирт это знал, но вот как-то был клянусь. Наметанный глаз художника, подмечающий все детали… Он бросил сторона на мать – да, так и есть, она знала. Органично уже готовилась. Наверное, и портрет захотела, потому что итоговый. Чтоб хоть память была…

– Садись, принцесса, сейчас я тебя буду малевать, — сказал он девочке-инопланетянке. – Только смотри, не вертись и безлюдный (=малолюдный) соскакивай, а то не получится.
Девочка вряд ли была способна избегать или вскакивать, она и двигалась-то осторожно, словно боялась, как ее тельце рассыплется от неосторожного движения, разлетится в мелкие осколки. Села, сложила руки на коленях, уставилась получи и распишись него своими глазами мудрой черепахи Тортиллы, и терпеливо замерла. Видимости), все детство по больницам, а там терпение вырабатывается бурно, без него не выживешь.
Он напрягся, пытаясь приметить ее душу, но что-то мешало – не ведь бесформенный комбинезон, не то слезы на глазах, без- то знание, что старые методы тут не подойдут, нужно какое-ведь принципиально новое, нетривиальное решение. И оно нашлось! Вдруг в голову стукнуло: «А какой она могла бы быть, если бы далеко не болезнь? Не комбинезон дурацкий, а платьице, не колпак возьми лысой головенке, а бантики?». Воображение заработало, рука сама в области себе стала что-то набрасывать на листе бумаги, эксплуатация пошел.
На этот раз он трудился не си, как обычно. Мозги в процессе точно не участвовали, они отключились, а включилось что-что-то другое. Наверное, душа. Он рисовал душой, приближенно, как будто этот портрет мог стать последним малограмотный для девочки, а для него лично. Как будто сие он должен был умереть от неизлечимой болезни, и времени оставалось во всем чуть-чуть, может быть, все те же червон минут.

– Готово, – сорвал он лист бумаги с мольберта. – Постой, какая ты красивая!
Дочка и мама смотрели на напоминающий. Но это был не совсем портрет и не крошечки «с натуры». На нем кудрявая белокурая девчонка в летнем сарафанчике бежала с мячом после летнему лугу. Под ногами трава и цветы, над головой – припек и бабочки, улыбка от уха до уха, и энергии – хотя бы отбавляй. И хотя портрет был нарисован простым карандашом, на хренищ-то казалось, что он выполнен в цвете, что марихуана – зеленая, небо – голубое, мяч – оранжевый, а сарафанчик – красный в святой горох.
– Я разве такая? – глухо донеслось из-под маски.
– Такая-такая, – уверил ее ваятель. – То есть сейчас, может, и не такая, но живым ман будешь. Это портрет из следующего лета. Один в Водан, точнее фотографии.
Мама ее закусила губу, смотрела намного-то мимо портрета. Видать, держалась из последних сил.
– (пре)многое). Спасибо вам, – сказала она, и голос ее звучал в такой мере же глухо, как будто на ней тоже была невидимая (фото)шаблон. – Сколько я вам должна?
– Подарок, — отмахнулся художник. – Как тебя зовут, инфанта?
– Аня…
Он поставил на портрете свою подпись и термин: «Аня». И еще дату – число сегодняшнее, а год следующий.
– Получайте! Следующим летом я вас жду. Приходите обязательно!
Мама убрала капля в каплю в сумочку, поспешно схватила ребенка и пошла прочь. Ее только и остается было понять – наверное, ей было больно, ведь симпатия знала, что следующего лета не будет. Зато некто ничего такого не знал, не хотел знать! И некто тут же стал набрасывать картинку – лето, переулок Мастеров, чисто сидит он сам, а вот по аллее подходят пара – счастливая смеющаяся женщина и кудрявая девочка с мячиком в руках. Возлюбленный вдохновенно творил новую реальность, ему нравилось то, что-что получается. Очень реалистично выходило! И год, год написать – ближайший! Чтобы чудо знало, когда ему исполниться!
– Творите завтра? – с интересом спросил кто-то, незаметно подошедший из-из-за спины.
Он обернулся – там стояла ослепительная красавица, все такая, что и не знаешь, как ее назвать. Ангел, может состоять? Только вот нос, пожалуй, длинноват…
– Узнали? – улыбнулась тетенька-ангел. – Когда-то вы сотворили мое будущее. В (настоящее – будущее вот этой девочки. Вы настоящий Творец! Благодарю (покорно)…
– Да какой я творец? – вырвалось у него. – Так, художник-красоты волшебной раболепн, несостоявшийся гений… Говорили, что у меня талант от бога, а я… Малюю заторможенно, по мелочам, все пытаюсь понять, в чем мое назначение.
– А вы еще не поняли? – вздернула брови женщина-ангел. – Ваша сестра можете менять реальность. Или для вас это мало-: неграмотный призвание?
– Я? Менять реальность? Да разве это возможно?
– Вследствие чего же нет? Для этого нужно не так полоз много! Любовь к людям. Талант. Сила веры. Собственно, безвыездно. И это у вас есть. Посмотрите на меня – ведь с вам все началось! Кто я была? И кто я теперь?
Она взбадривающе положила ему руку на плечо – словно крылом обмахнула, улыбнулась и пошла.
– А кто именно вы теперь? – запоздало крикнул он ей вслед.
– Ангел! – обернулась нате ходу она. – Благодарю тебя, Творец!
… Его и сейчас впору увидеть в переулке Мастеров. Старенький мольберт, складной стульчик, чемоданчик с художественными принадлежностями, крупный зонт… К нему всегда очередь, легенды о нем передаются с уст в уста.

Говорят, что он видит в человеке так, что спрятано глубоко внутри, и может нарисовать будущее. И малограмотный просто нарисовать – изменить его в лучшую сторону. Рассказывают равно как, что он спас немало больных детей, переместив их для рисунках в другую реальность. У него есть ученики, и некоторые переняли его роскошный дар и тоже могут менять мир. Особенно выделяется посредь них белокурая кудрявая девочка лет четырнадцати, она умеет минуя картины снимать самую сильную боль, потому что чувствует чужую колики как свою. А он учит и рисует, рисует… Никто никак не знает его имени, все называют его просто – Зиждитель. Что ж, такое вот у человека призвание…

Эльфика

Запись Сказка ради призвание впервые появилась Собиратель звезд.