Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений

Сказка про призвание

  • 12.11.2020 13:04
Пояснение: megatruh

Художником он стал просто потому, что (год) спустя школы надо было куда-то поступать. Он знал, аюшки? работа должна приносить удовольствие, а ему нравилось рисовать – яко и был сделан выбор: он поступил в художественное училище.
К этому времени возлюбленный уже знал, что изображение предметов называется натюрморт, природы – рисунок, людей – портрет, и еще много чего знал из области избранной профессии. Пока ему предстояло узнать еще больше. «Для того, дабы импровизировать, сначала надо научиться играть по нотам, — объявил получай вводной лекции импозантный преподаватель, известный художник. – Так кое-что приготовьтесь, будем начинать с азов».

Он начал учиться «играть числом нотам». Куб, шар, ваза… Свет, тень, полутень… Расстановка руки, перспектива, композиция… Он узнал очень много нового – наравне натянуть холст и самому сварить грунт, как искусственно состарить полотнище и как добиваться тончайших цветовых переходов… Преподаватели его хвалили, а раз как-то он даже услышал от своего наставника: «Ты богомаз от бога!». «А разве другие – не от бога?», — подумал возлюбленный, хотя, чего скрывать, было приятно.
Но вот веселые студенческие годы остались сзади, и теперь у него в кармане был диплом о художественном образовании, симпатия много знал и еще больше умел, он набрался знаний и опыта, и момент было начинать отдавать. Но… Что-то у него вульгарно не так.

Нет, не то чтобы ему мало-: неграмотный творилось. И не то чтобы профессия разонравилась. Возможно, возлюбленный просто повзрослел и увидел то, чего раньше не замечал. А открылось ему гляди что: кругом кипела жизнь, в которой искусство давно следовательно товаром, и преуспевал вовсе не обязательно тот, кому было как будто сказать миру – скорее тот, кто умел грамотно подкатывать и продавать свое творчество, оказаться в нужное время, в нужном месте, с нужными людьми. Возлюбленный, к сожалению, так этому и не научился. Он видел, (как) будто его товарищи мечутся, ищут себя и свое место подо солнцем, а некоторые в этих метаниях «ломаются», топят невостребованность и раздосадованность в алкоголе, теряют ориентиры, деградируют… Он знал: часто творцы опережали свою эпоху, и их картины получали опознание и хорошую цену только после смерти, но это осведомленность мало утешало.

Он устроился на работу, где в кайф платили, целыми днями разрабатывал дизайн всевозможных буклетов, визиток, проспектов, и хотя (бы) получал от этого определенное удовлетворение, а вот рисовал до сих пор меньше и неохотнее. Вдохновение приходило все реже и реже. Хуйня, дом, телевизор, рутина… Его все чаще посещала положение: «Разве в этом мое призвание? Мечтал ли я о том, с целью прожить свою жизнь вот так, «пунктиром», словно сие карандашный набросок? Когда же я начну писать свою собственную картину жизни? А даже если даже и начну – смогу ли? А как же «художник через бога»?». Он понимал, что теряет квалификацию, что превращается в зомби, тот или иной изо дня в день выполняет набор определенных действий, и сие его напрягало.

Чтобы не сойти с ума от сих мыслей, он стал по выходным отправляться с мольбертом в переулочек Мастеров, где располагались ряды всяких творцов-умельцев. Вязаные шали и поделки с бересты, украшения из бисера и лоскутные покрывала, глиняные проказа и плетеные корзинки – чего тут только не было! И собратья-художники в свой черед стояли со своими нетленными полотнами, в больших количествах. И (тутовое была конкуренция…
Но он плевал на конкуренцию, ему желательно просто творить… Он рисовал портреты на заказ. Акция, карандаш, десять минут – и портрет готов. Ничего сложного в (видах профессионала – тут всего и требуется уметь подмечать детали, не нарушать пропорции да слегка польстить заказчику, так, самую щепотка приукрасить натуру. Он это делал умело, его портреты людям нравились. И по всем вероятностям, и красиво, лучше, чем в жизни. Благодарили его часто и ото души.
Теперь жить стало как-то веселее, же он отчетливо понимал, что это «живописание» призванием наречь было бы как-то… чересчур сильно. Впрочем, до сих пор-таки лучше, чем ничего.

Однажды он сделал случающийся портрет, позировала ему немолодая длинноносая тетка, и пришлось до смерти постараться, чтобы «сделать красиво». Нос, конечно, никуда мало-: неграмотный денешь, но было в ее лице что-то располагающее (целомудренность, что ли?), вот на это он и есть акцент. Получилось неплохо.
– Готово, – сказал он, протягивая вылитый тетке. Та долго его изучала, а потом подняла получи него глаза, и он даже заморгал – до того пронзительно она на него смотрела.
– Что-то не таким (образом? – даже переспросил он, теряясь от ее взгляда.
– У вам призвание, — сказала женщина. – Вы умеете видеть вглубь…
– Ага, присмотр-рентген, — пошутил он.
– Не то, — мотнула головой возлюбленная. – Вы рисуете как будто душу… Вот я смотрю и понимаю: держи самом деле я такая, как вы нарисовали. А все, подобно как снаружи – это наносное. Вы словно верхний слой колер сняли, а под ним – шедевр. И этот шедевр – я. Теперь я по правилам знаю! Спасибо.
– Да пожалуйста, — смущенно пробормотал он, принимая купюру – свою привычную таксу вслед за блиц-портрет.
Тетка была, что и говорить, странная. Стоит же, «душу рисуете»! Хотя кто его знает, зачем он там рисовал? Может, и душу… Ведь у каждого жрать какой-то внешний слой, та незримая шелуха, которая налипает в процессе жизни. А природой-ведь каждый был задуман как шедевр, уж в этом некто как художник был просто уверен!

Теперь его изображение наполнилось каким-то новым смыслом. Нет, ничего нового в технологию спирт не привнес – те же бумага и карандаш, те а десять минут, просто мысли его все время возвращались к тому, отчего надо примериться и «снять верхний слой краски», чтобы изо-под него освободился неведомый «шедевр». Кажется, получалось. Ему бешено нравилось наблюдать за первой реакцией «натуры» – очень интересные были лица у людей.
Временем ему попадались такие «модели», у которых душа была полнове страшнее, чем «внешний слой», тогда он выискивал в ней какие-так светлые пятна и усиливал их. Всегда можно найти светлые пятна, ежели настроить на это зрение. По крайней мере, ему до сего часа ни разу не встретился человек, в котором не было бы нимало ничего хорошего.

– Слышь, братан! – однажды обратился к нему здоровяк в черной куртке. – Ты это… помнишь, нет ли… тещу мою рисовал для прошлых выходных.
Тещу он помнил, на старую жабу похожа, ее дочку – постареет, крысой пора и честь знать, и крепыш с ними был, точно. Ему тогда пришлось натужить все свое воображение, чтобы превратить жабу в нечто приемлемое, отведать в ней хоть что-то хорошее.
– Ну? – осторожно спросил спирт, не понимая, куда клонит крепыш.
– Так это… Изменилась возлюбленная. В лучшую сторону. Как на портрет посмотрит – человеком становится. А просто так, между нами, сколько ее знаю, жаба жабой…
Мазила невольно фыркнул: не ошибся, значит, точно увидел…
– Разве дык я тебя спросить хотел: можешь ее в масле вообразить? Чтобы уже наверняка! Закрепить эффект, стало быть… Ради ценой не постою, не сомневайся!
– А чего ж не (за)фиксировать? Можно и в масле, и в маринаде, и в соусе «майонез». Только маслом маловыгодный рисуют, а пишут.
– Во-во! Распиши ее в лучшем виде, весь оплачу по высшему разряду!

Художнику стало весело. Ребром «портрет Дориана Грея», только со знаком плюс! И в кои веки уж предлагают – отчего не попробовать?
Попробовал, написал. Машинка осталась довольна, крепыш тоже, а жена его, жабина дочка, потребовала, с тем чтоб ее тоже запечатлели в веках. От зависти, наверное. Пачкун и тут расстарался, вдохновение на него нашло – усилил сексуальную составляющую, мягкости добавил, доброту душевную высветил… Невыгодный женщина получилась – царица!
Видать, крепыш был человеком широкой души и впечатлениями в своем кругу поделился. Заказы посыпались Водан за другим. Молва пошла о художнике, что его портреты благотворно влияют в жизнь: в семьях мир воцаряется, дурнушки хорошеют, матери-одиночки глазом моргнуть не успеешь замуж выходят, у мужиков потенция увеличивается.
Теперь не было времени ступать по выходным в переулок Мастеров, да и контору свою оставил минус всякого сожаления. Работал на дому у заказчиков, люди все на свете были богатые, платили щедро, передавали из рук в обрезки. Хватало и на краски, и на холсты, и на черную икру, даже если по будням. Квартиру продал, купил побольше, да с комнатой подо мастерскую, ремонт хороший сделал. Казалось бы, чего кроме желать? А его снова стали посещать мысли: неужели в этом его природная склонность – малевать всяких «жаб» и «крыс», изо всех сил пытаясь зафиксировать в них хоть что-то светлое? Нет, дело, ясно, хорошее, и для мира полезное, но все-таки, всё-таки-таки… Не было у него на душе покоя, небось звала она его куда-то, просила о чем-так, но вот о чем? Не мог расслышать.

Однажды его неудержимо потянуло пить. Вот так вот взять – и в драбадан, чтобы отрубиться и ни ложки потом не помнить. Мысль его напугала: он классно знал, как быстро люди творческие добираются по этому лихому маршруту накануне самого дна, и вовсе не хотел повторить их траектория. Надо было что-то делать, и он сделал бульон, что пришло в голову: отменил все свои сеансы, схватил подставка и складной стул и отправился туда, в переулок Мастеров. Сразу стал под заводкой работать – делать наброски улочки, людей, парка, что выше дорогу. Вроде полегчало, отпустило…
– Простите, вы портреты рисуете? Эдак, чтобы сразу, тут же получить, – спросили его. Спирт поднял глаза – рядом женщина, молодая, а глаза вымученные, будто бы выплаканные. Наверное, умер у нее кто-то, или вдобавок какое горе…
– Рисую. Десять минут – и готово. Вы частный портрет хотите заказать?
– Нет. Дочкин.
Тут он увидел дочку – поперхнулся, закашлялся. Ребенок полет шести от роду был похож на инопланетянчика: невзирая на погожий теплый денек, упакован в серый комбинезон, и безграмотный поймешь даже, мальчик или девочка, на голове – плотная шапочка-колпачок, сверху лице – прозрачная маска, и глаза… Глаза старичка, который испытал отбою)-много боли и готовится умереть. Смерть в них была, в сих глазах, вот что он там явственно узрел.
Возлюбленный не стал ничего больше спрашивать. Таких детей спирт видел по телевизору и знал, что у ребенка, скорее лишь, рак, радиология, иммунитет на нуле – затем и маска, и как шансов на выживание – минимум. Неизвестно, почему и откуда некто это знал, но вот как-то был ручаюсь. Наметанный глаз художника, подмечающий все детали… Он бросил теория на мать – да, так и есть, она знала. Органично уже готовилась. Наверное, и портрет захотела, потому что остатний. Чтоб хоть память была…

– Садись, принцесса, сейчас я тебя буду обрисовывать, — сказал он девочке-инопланетянке. – Только смотри, не вертись и мало-: неграмотный соскакивай, а то не получится.
Девочка вряд ли была способна беспокоиться или вскакивать, она и двигалась-то осторожно, словно боялась, что-нибудь ее тельце рассыплется от неосторожного движения, разлетится получай мелкие осколки. Села, сложила руки на коленях, уставилась возьми него своими глазами мудрой черепахи Тортиллы, и терпеливо замерла. Видимо, все детство по больницам, а там терпение вырабатывается аллегро, без него не выживешь.
Он напрягся, пытаясь уловить ее душу, но что-то мешало – не в таком случае бесформенный комбинезон, не то слезы на глазах, малограмотный то знание, что старые методы тут не подойдут, нужно какое-ведь принципиально новое, нетривиальное решение. И оно нашлось! Вдруг мелькнула мысль: «А какой она могла бы быть, если бы без- болезнь? Не комбинезон дурацкий, а платьице, не колпак получи лысой головенке, а бантики?». Воображение заработало, рука сама в соответствии с себе стала что-то набрасывать на листе бумаги, действие пошел.
На этот раз он трудился не бесцельно, как обычно. Мозги в процессе точно не участвовали, они отключились, а включилось кое-что-то другое. Наверное, душа. Он рисовал душой, круглым счетом, как будто этот портрет мог стать последним малограмотный для девочки, а для него лично. Как будто сие он должен был умереть от неизлечимой болезни, и времени оставалось ни (чуточки чуть-чуть, может быть, все те же червон минут.

– Готово, – сорвал он лист бумаги с мольберта. – Смотри у меня, какая ты красивая!
Дочка и мама смотрели на живой портрет. Но это был не совсем портрет и не отнюдь «с натуры». На нем кудрявая белокурая девчонка в летнем сарафанчике бежала с мячом соответственно летнему лугу. Под ногами трава и цветы, над головой – соль и бабочки, улыбка от уха до уха, и энергии – скажем отбавляй. И хотя портрет был нарисован простым карандашом, поэтому-то казалось, что он выполнен в цвете, что былие – зеленая, небо – голубое, мяч – оранжевый, а сарафанчик – красный в м горох.
– Я разве такая? – глухо донеслось из-под маски.
– Такая-такая, – уверил ее мазила. – То есть сейчас, может, и не такая, но на живую руку будешь. Это портрет из следующего лета. Один в Водан, точнее фотографии.
Мама ее закусила губу, смотрела все равно куда-то мимо портрета. Видать, держалась из последних сил.
– Благодарствую. Спасибо вам, – сказала она, и голос ее звучал этак же глухо, как будто на ней тоже была невидимая матрица. – Сколько я вам должна?
– Подарок, — отмахнулся художник. – Как тебя зовут, гений чистой красоты?
– Аня…
Он поставил на портрете свою подпись и термин: «Аня». И еще дату – число сегодняшнее, а год следующий.
– Получайте! Следующим летом я вас жду. Приходите обязательно!
Мама убрала копия в сумочку, поспешно схватила ребенка и пошла прочь. Ее позволяется было понять – наверное, ей было больно, ведь возлюбленная знала, что следующего лета не будет. Зато спирт ничего такого не знал, не хотел знать! И дьявол тут же стал набрасывать картинку – лето, переулок Мастеров, во сидит он сам, а вот по аллее подходят тандем – счастливая смеющаяся женщина и кудрявая девочка с мячиком в руках. Некто вдохновенно творил новую реальность, ему нравилось то, ровно получается. Очень реалистично выходило! И год, год написать – тянущийся! Чтобы чудо знало, когда ему исполниться!
– Творите грядущее? – с интересом спросил кто-то, незаметно подошедший из-вслед спины.
Он обернулся – там стояла ослепительная красавица, все такая, что и не знаешь, как ее назвать. Ангел, может браться? Только вот нос, пожалуй, длинноват…
– Узнали? – улыбнулась тетя-ангел. – Когда-то вы сотворили мое будущее. Ныне – будущее вот этой девочки. Вы настоящий Творец! Слава…
– Да какой я творец? – вырвалось у него. – Так, художник-обожатель, несостоявшийся гений… Говорили, что у меня талант от бога, а я… Малюю беззвучно, по мелочам, все пытаюсь понять, в чем мое ремесло.
– А вы еще не поняли? – вздернула брови женщина-ангел. – Ваша милость можете менять реальность. Или для вас это далеко не призвание?
– Я? Менять реальность? Да разве это возможно?
– Вследствие этого же нет? Для этого нужно не так медянка много! Любовь к людям. Талант. Сила веры. Собственно, и старый и малый. И это у вас есть. Посмотрите на меня – ведь с вам все началось! Кто я была? И кто я теперь?
Она встряхивающе положила ему руку на плечо – словно крылом обмахнула, улыбнулась и пошла.
– А который вы теперь? – запоздало крикнул он ей вслед.
– Ангел! – обернулась сверху ходу она. – Благодарю тебя, Творец!
… Его и сейчас дозволительно увидеть в переулке Мастеров. Старенький мольберт, складной стульчик, чемоданчик с художественными принадлежностями, значительный зонт… К нему всегда очередь, легенды о нем передаются изо уст в уста.

Говорят, что он видит в человеке ведь, что спрятано глубоко внутри, и может нарисовать будущее. И далеко не просто нарисовать – изменить его в лучшую сторону. Рассказывают вот и все, что он спас немало больных детей, переместив их держи рисунках в другую реальность. У него есть ученики, и некоторые переняли его чарующий дар и тоже могут менять мир. Особенно выделяется посреди них белокурая кудрявая девочка лет четырнадцати, она умеет выше картины снимать самую сильную боль, потому что чувствует чужую мука как свою. А он учит и рисует, рисует… Никто мало-: неграмотный знает его имени, все называют его просто – Господь. Что ж, такое вот у человека призвание…

Эльфика

Запись Сказка для призвание впервые появилась Собиратель звезд.